Расстройства пищевого поведения — не вредная привычка и не дефект характера, а сбой системы саморегуляции. Если упростить до метафоры: представь, что мозг — это корпорация из двух департаментов. Один отвечает за безопасность, эмоции и быстрые решения, второй — за планирование, контроль и стратегию. Проблема в том, что когда жизнь годами штормит, эмоциональный департамент овладевает всеми бюджетами, а стратегический просто сидит в тёмном кабинете без кофе и Wi-Fi.
Современная наука подтверждает, что при хроническом стрессе активность префронтальной коры снижается — та самая часть, которая говорит: «Подумай ещё раз». Амигдала, наоборот, становится гиперчувствительной и кричит: «Опасность близко». В таких условиях еда становится не топливом, а кнопкой аварийного отключения боли. В момент, когда мир внутри становится слишком громким, кусок торта или огромная порция пиццы срабатывают быстрее любых дыхательных практик и аффирмаций — просто потому, что других «пультов управления» в руках у человека не было.
Компульсивное переедание чаще всего рождается из потребности мгновенно «погасить» напряжение. Это не столько про «я хочу есть», сколько про «я хочу перестать чувствовать тревогу». Булимия, на первый взгляд, выглядит более драматично: срыв с едой сопровождается отчаянным стремлением всё исправить, «стерев» последствия. Человек может голодать весь день, бегать на дорожке до онемения ног, пить слабительные или вызывать рвоту, веря, что это — контроль. Но на самом деле это не контроль, а перфекционизм в огне тревоги, который делает срыв почти гарантированным, потому что любое правило когда-нибудь будет нарушено, а нарушение правила для такого мозга звучит как приговор, который нужно заглушить немедленно.
Ограничительные формы — анорексия, орторексия, а иногда и просто маниакальные диеты — это, по сути, та же попытка обезопаситься от внутреннего хаоса, но другим способом. Здесь человек не заедает тревогу, а «замораживает» её через запреты, потому что запрет легче держать, чем живую эмоцию. Но если вдуматься, и компульсии, и жёсткие ограничения — это разные стратегии выживания при одном и том же системном сбое: эмоции слишком сильные, контроля слишком мало, а стыда и страха — больше, чем положено по спецификации.

Многие пациенты описывают это состояние почти одинаково: «внутри как будто пустота, которую нужно срочно заполнить». Это парадоксальный голод по безопасности, теплу, контакту с собой или с людьми, который маскируется под физиологию. И когда они пытаются «закрутить гайки дисциплины», петля только усиливается: префронтальный контроль падает ещё ниже, лимбическая тревога взлетает ещё выше, а аварийная кнопка остаётся той же — еда.

Терапия работает как восстановление каналов связи между департаментами мозга. Не как запрет еды, а как смена её роли. Когнитивно-поведенческая терапия (CBT-E) помогает мягко разобрать перекошенные убеждения о теле и питании, выйти из ловушки «идеально или никак». Диалектическая терапия (DBT) учит выдерживать стресс и проживать эмоции без желания «погасить» их немедленно. Внутрисистемная работа (IFS) восстанавливает контакт с частями личности, которые когда-то использовали еду как спасение от боли, возвращая человеку ощущение внутреннего центра. А EMDR, включая новейшие VR-расширения для иммерсивной переработки триггеров, снижает лимбическую реактивность, не требуя от человека быть «сильнее эмоций», а просто уменьшая саму громкость этих эмоций до человеческих децибел.

Историями проще всего показать правду.
Однажды ко мне пришла молодая мама, 29 лет. Она почти не спала последние полтора года. Сначала — потому что ребёнок просыпался, потом — потому что просыпалась она сама.
Ребёнок наконец стал спать лучше, но теперь её мозг, привыкший быть в режиме угрозы, просто не умел выключаться.
Каждый вечер она обещала себе, что будет «правильный ужин, без лишнего». Но когда приходила к холодильнику, внутри было одно: «сними меня с ручника боли сейчас». И срыв выглядел как налёт на кухню. Не потому что она слабая. А потому что её «эмоциональный департамент» жил в красной зоне слишком долго. В терапии мы не искали силу — мы искали язык эмоций и возвращали ей «панель управления». Через два месяца она сказала: «Я впервые ем, чтобы питать себя, а не чтобы выключаться.»

Был и другой случай. Подросток, 15 лет. Очень талантливая девочка, которая жила в режиме «золотой медали или позора». Она могла держать диету как стальной сейф — две, три недели. Но когда внутри всплывал стыд, страх не быть идеальной, страх не дотянуть — сейф взрывался. И срыв приходил как цунами, после которого она пыталась «стереть себя» бегом и голодом. Здесь как раз и было ясно: не стыд из-за еды, а еда из-за стыда. Работа через CBT-E и навыки DBT помогли ей не быть «лучше себя», а быть к себе точнее и добрее. Через четыре месяца цунами прекратились, потому что исчезла сама необходимость доводить себя до предела.

И последняя история. Взрослая женщина, 37 лет, руководитель PR-агентства. Она призналась, что временами ест «по-королевски», потому что иначе не может замолчать внутренний голос критика, который твердит: «Ты недостаточно хороша». Когда мы перепрошили отношения с этим голосом через IFS и переработку триггеров EMDR-VR, еда просто потеряла свою «магическую» роль регулятора. Как только регуляция вернулась в сознание и тело, пропала сама необходимость лечить эмоции пончиком.

Расстройства пищевого поведения — это адаптация нервной системы к эмоциональной перегрузке, которая однажды «помогла выжить», но со временем стала ловушкой.
Это не поломка личности. Это поломка саморегуляции, которую можно пересобрать, укрепить и перезапустить.
Контроль появится сам, как только эмоциям дадут выход не через холодильник, а напрямую через навыки, принятие и поддержку.
Сила здесь — не в том, чтобы запрещать себе чувствовать, а в том, чтобы вернуть себе руль от внутреннего мира.

Екатерина Казакова
Практикующий психолог, нейропсихолог, психотерапевт
Эксперт по нейрореабилитологии, EMDR, VR-терапии и нейросетевым технологиям